Алексей Рыбин, Виктор Беньковский. Ослепительные дрозды -
34 >
бутылки бросают, ненавижу! Жлобство это.
- Ну, жлобство, так жлобство. Это еще очень спорный вопрос, что есть
жлобство и кто есть жлоб.
Огурцов хотел ответить, но сдержался. Дюк явно провоцировал его,
вызывал на ссору, а ссориться Огурцову не хотелось. Не хотелось ему покидать
уютную комнату Полянского, опять идти на улицу, неведомо куда - а здесь
хорошо, спокойно, музыка хорошая, чаек-кофеек, опять-таки, может быть,
кто-нибудь в гости зайдет, выпить принесет.
Он вернулся в кресло, уселся в него поудобнее, вытянув ноги в мягких
домашних тапочках, потянулся и огляделся по сторонам.
Комната Дюка нравилась Огурцову своей абсолютной непознаваемостью. Он
бывал здесь уже много раз и каждое следующее посещение приносило ему новые,
неожиданные открытия.
Помещение, где проживал Алексей Полянский уместнее было назвать залой -
на взгляд Огурцова, площадь комнаты была значительно больше тридцати
квадратных метров. Ненависть соседей к непутевому жильцу, отчасти, и
обуславливалась размерами занимаемой Алексеем жилплощади, которую они в
приватных беседах иначе как "хоромами" никогда не называли.
Несмотря на свои внушительные размеры, комната Полянского выглядела
тесноватой - столько было в ней вещей, мебели, да и не только мебели - от
прямоугольной формы помещения не осталось даже воспоминания, так оно было
загружено всяческими ширмами, шкафами, полками, столиками и столами,
стойками с радиоаппаратурой, но это все еще куда ни шло.
Помимо того, что, собственно, должно бы находиться в жилой комнате, как
бы экзотично не выглядела та или иная вещь, к примеру, чучело медведя или
голова оленя, торчащая прямо из простенка между окон - это, как говорят
театральные режиссеры, "может быть".
Но небольшой переносной забор, какими обычно ограждают толстых женщин в
оранжевых жилетах крушащих ломами асфальт на проезжей части улицы, от
основного потока автотранспорта никак нельзя было назвать обычным предметом