Алексей Рыбин, Виктор Беньковский. Ослепительные дрозды -
41 >
для Алексея ежедневным восхождением на Голгофу с одновременным падением в
самые глубины преисподней.
Воспоминания о вчерашних безобразиях занимали считанные секунды, пока
Полянский вставал с матраса, лежащего на полу. Он давно уже предпочитал всем
видам кроватей пол, устланный чем-нибудь мягким. Логического объяснения
этому Алексей не находил, но где бы не заставал его сон - дома, в гостях или
где-нибудь еще, он предпочитал засыпать, улегшись, или усевшись на пол. Это
была данность, к которой все, с кем Полянский имел дело или водил дружбу
привыкли и считали стремление Алексея максимально приблизиться к уровню моря
вещью совершенно естественной.
Самое страшное начиналось на выходе из комнаты, в момент, когда
Полянский миновал пыльную тяжелую портьеру, прикрывавшую дверь в его комнату
и выполняющей помимо эстетической, функцию сугубо утилитарную, а именно,
звукоизолирующую. Совсем не обязательно было соседям знать, о чем ведутся в
комнате Полянского беседы, что обсуждают его гости и что вещает сам хозяин
помещения - ненужная информация, просочившаяся в коридор могла обернуться
для Алексея крупными неприятностями.
Именно в те секунды, когда Полянский, откинув зеленый бархат, толкал
белую, сухую, покрытую толстым слоем краски дверь, именно тогда обрушивался
на него град неопровержимых доказательств его собственной ничтожности,
бессмысленности бытия собственного, бытия вообще и, соответственно, его,
бытия, мерзости.
Полянский в эти минуты казался себе мерзавцем такого пошиба, что места
для него не находилось ни в одном из описанных в художественной литературе
вариантов ада. Приближаясь к коммунальному туалету Алексей пролетал мимо
счастливых, практически безгрешных весельчаков-сладострастников, почивавших
на лаврах во втором, согласно классификации Данте, круге ада. Как бы он
хотел быть беззаботным, недалеким ебарем, этаким душкой-сладострастником
чтобы составить компанию людям известным, можно сказать, знаменитым,