Алексей Рыбин, Виктор Беньковский. Ослепительные дрозды -
81 >
скольких угодно - нельзя. Сотни тысяч Голов и Головок, разбросанных по
стране, закатившихся в самые дальние и потаенные ее уголки, словно грузила
удерживали над страной невидимую сеть, под которой, в тине, тихо спали
старики и дети, солдаты и матросы, мужчины и женщины, воры и милиция - спали
и знали, что Головы хранят их покой.
Утро на Московском вокзале - время суетное. Электрички каждые пять
минут выдавливают из зеленых вагонов толпы заспанных, хмурых, в большинстве
своем граждан, спешащих на службу, московские дорогие поезда высыпают под
крыши перронов дробь пассажиров дальнего следования. Снуют, выкрикивая в
утреннее небо слова предостережения носильщики, толкающие перед собой
железные, лишенные цвета тележки, бродят одетые в нелепые серые костюмчики
милиционеры, в общем, суета царит на Московском вокзале по утрам, суета
неупорядоченного и не вошедшего в рабочий ритм движения чужих - пассажиров и
встречающих и своих - проводников, носильщиков, милиционеров, уборщиц,
ларечных продавщиц и дворников. Днем все войдет в деловой, четкий ритм, но
до этого еще далеко. Нужно еще окончательно проснуться, опохмелиться,
вспомнить, какое нынче число или день недели, осознать, сколько осталось до
получки и сколько мелочи в кармане, в общем, непросто утром сориентироваться
в бестолковой вокзальной суете.
И только в непосредственной близости Головы можно расслабиться, застыть
на месте, уставившись остекленевшим спросонья взором в ограниченное стенами
серого зала пространство и быть уверенным в том, что тот, кого ты ждешь
увидит тебя наверняка. Можно не водить глазами по сторонам, не выискивать в
толпе знакомых - они сами увидят тебя, промахнуться, пройти мимо Головы
невозможно.
- Какая точность! - Стадникова улыбнулась и даже игриво раскланялась,
едва ли не книксен сделала перед хмурым Ихтиандром.
- Привет, - кивнул Куйбышев. - Ты тоже не задерживаешься. Соскучилась
по своему-то?
- А Царев где?