Алексей Рыбин, Виктор Беньковский. Ослепительные дрозды -
9 >
Гарнитур был не новый. От Григорьева. Григорьев загородный особняк
заново обставлял. Бери, сказал, Илья. Чисто французский. Знаешь где он
раньше стоял? Где, спросил инспектор народного просвещения.
- А знаешь где, сказал Григорьев. На улице Анжу, он стоял, в доме 12.
Понял, где он стоял? И у кого?
Понятия не имею, ответил Илья. Григорьев хохотнул. У торчка парижского
одного стоял. А знаешь, с кем торчок тусовался? С кем, спросил инспектор
народного просвещения. С Нижинским. Со Славкой? Пургу гонишь, не поверил
Илья Александрович. Мамой клянусь, сказал Григорьев. Зуб даю. Сукой буду.
Век воли не видать. Александрович, понюхай его, понюхай. В Париже, чай был,
знаешь запах ихний. Когда фонари зажигают. Это же блин, значит, кому-нибудь
нужно, когда по Champs Elys*es иллюминация. Помнишь?
Помнишь, сказал Илья Александрович. И - незаметно так - нюхнул.
- Да ладно тебе, - сказал Григорьев. - Не в прогимназиях своих чай. -
На, - он взял со стола лакированный китайский подносик с аккуратными,
придирчиво кем-то отмеренными горками белого порошка.
- Поздно, - выдавил Илья, сморгнув заслезившимися глазами. - ...Поздно!
Этот запах. Запах "Тонки-250" злая штука, помнишь?
- Еще бы, - насупился Григорьев. - Только ты на людях-то об этом не
болтай.
- Да ладно-о тебе, - протянул Илья. - И так все знают.
- О чем это, интересно, все знают?
- Да о нас с тобой, дураках. О Митрохе. Я вот как запах "Тонки-250"
услышу, так все, сливай воду.
Сливай окислитель.
Сливай!!!
Отсечка!
- А помнишь, когда...
...когда носитель был уже доставлен на стол. И вот-вот должна была
вертикализация состояться. И тут, мать его, течь открылась. На топливных
баках первой ступени. По уму, надо было носитель на хрен со стола снимать и
назад в монтажно-испытательный комплекс везти. А Самому неймется. В общем,
плохо все было. Решили течь по корпусу заваривать. А страшно. Тут ведь как
долбанет, мало не будет. Носитель-то - мама не горюй!